Нет, оказалось, что этот роман я все же не перечитывала, а читала (вернее, слушала) впервые. Сорок лет назад, когда кое-какие книги Ремарка у меня оказались в руках, в их числе «На Западном фронте без перемен», я намеренно бы не стала его читать: терпеть не могла книг про войну. Да и сейчас, если честно, было непросто прослушать роман от начала и до конца. Тяжело, мрачно, больно, часто до слез. Плакала я, в основном, от жалости и сострадания к главному герою и к его однополчанам. К тем, кто воевал в составе германской армии в первой мировой, и живи я сама в ту эпоху в Англии, Франции или в России, они были бы моими врагами. Не меньшими, чем фашисты второй мировой или российские орки нынешние. И поэтому, может быть, есть ощущение когнитивного диссонанса: тех немцев на Западном фронте жалко, а вот фашистов с рашистами нет. А ведь и те, и другие — такие же солдаты, на чьи судьбы легли похожие испытания: время их не меняет почти. Лежащий на земле солдат — один из новобранцев. Его бедро перепачкано кровью; он так обессилел, что я достаю свою фляжку, в которой у меня осталось немного рому с чаем. Кат отводит мою руку и нагибается к нему. — Куда тебя угораздило, браток? Он только водит глазами; он слишком слаб, чтобы говорить. Мы осторожно разрезаем штанину. Он стонет. — Спокойно, спокойно, сейчас тебе будет легче. Если у него ранение в живот, ему ничего нельзя пить. Его не стошнило, — это хороший признак. Мы обнажаем ему бедро. Это сплошная кровавая каша с осколками кости. Задет сустав. Этот мальчик никогда больше не сможет ходить. Я провожу влажным пальцем по его вискам и даю ему отхлебнуть глоток рому. Глаза его немного оживают. Только теперь мы замечаем, что и правая рука тоже кровоточит. Кат раздергивает два бинта, стараясь сделать их как можно шире, чтобы они прикрыли рану. Я ищу какой-нибудь материи, чтобы перевязать ногу поверх бинтов. Больше у нас ничего нет, поэтому я вспарываю штанину раненого еще дальше, чтобы использовать для перевязки кусок от его кальсон. Но кальсон на нем нет. Я присматриваюсь к нему повнимательней: это мой давешний знакомый с льняными волосами. Тем временем Кат обыскал карманы одного из убитых и нашел в них еще несколько пакетиков с бинтами, которые мы осторожно прикладываем к ране. Паренек все время не спускает с нас глаз. Я говорю ему: — Мы сходим за носилками. Тогда он разжимает губы и шепчет: — Останьтесь здесь. Кат говорит: — Мы ведь ненадолго. Мы придем за тобой с носилками. Трудно сказать, понял ли он нас. Жалобно, как ребенок, хнычет он нам вслед: — Не уходите. Кат оглядывается и шепчет: — А может, просто взять револьвер, чтобы все это поскорее кончилось? Паренек вряд ли перенесет транспортировку и в лучшем случае протянет еще несколько дней. Но все, что он пережил до сих пор, — ничто в сравнении с тем, что ему еще предстоит перед смертью. Сейчас он еще оглушен и ничего не чувствует. Через час он превратится в кричащий от невыносимой боли комок нервов. Дни, которые ему еще осталось прожить, будут для него непрерывной, сводящей с ума пыткой. И кому это надо, чтобы он промучился эти несколько дней?.. Я киваю: — Да, Кат, надо просто взять револьвер. — Давай его сюда, — говорит он и останавливается. Я вижу, что он решился. Оглядываемся, — мы уже не одни. Возле нас скапливается кучка солдат, из воронок и могил показываются головы. Мы приносим носилки. Кат покачивает головой: — Такие молодые… Он повторяет: — Такие молодые, ни в чем не повинные парни… (Эрих Мария Ремарк, «На Западном фронте без перемен», перевод Ю.Н. Афонькина.) «Такие молодые, ни в чем не повинные парни», которые не понимали, за что воевали-то собственно, как этого не понимают сейчас солдаты российской армии, но, так как среди нет Ремарка, то и некому передать их страдания, а если бы был таковой, то возникла бы через его описания к ним похожая жалость? В конце концов, в персонажах Ремарка было то « чувство взаимной спаянности », переросшее « в единственно хорошее, что породила война, — в товарищество ». Есть ли такое у орков? А еще некомфортное чувство возникло у меня от того, что хотя такое именно чувство наверняка присуще героям ВСУ и, в отличие от немцев, от орков, они знают, за что воюют, но когда читаешь такое, задумываешься невольно, а стоит ли эта борьба таких нечеловеческих испытаний? Джон Сингер Сарджент, "Отравленные глазами", 1919