ilfasidoroff (ilfasidoroff) wrote,
ilfasidoroff
ilfasidoroff

Categories:

Мои лагеря. Часть седьмая: Говноедка

Предыдущий отрывок

Начало всей саги

Отправляясь в “Гагарина” на сей раз, я гордо повязала на шею красный галстук. Представители моего поколения наверняка помнят (даже если не все в этом нынче признаются) ту особую гордость новоиспеченного члена всесоюзной пионерской организации. Никакой тут “политики”, никакого “патриотизма” — скорее, гордыня (не гордость) — осознание своей личности на более высокой ступени, по сравнению с уровнем салажат-октябрёнков, типа: я — пионерка, в четвертый класс перешла, и, значит, в лагере быть мне среди других “старшеклассников”, в “старшем” отряде — в шестом, где отдельно палаты для пацанов и девчонок, где романтически мажут зубной пастой друг друга в последнюю ночь лагерной смены. Это важно. Что может быть важнее зубной пасты, отдельных палат и пионерской организации?

Каково же было мое разочарование (и негодование!), когда приемная комиссия определила меня в … восьмой, блин, отряд! В “Ракету”! Опять! И в павильон тот же самый! Где мальчики с девочками спали в одной палате, а в другой находилась спальня седьмого отряда. Я вам кто, не пионерка что ли?!

Оказалось, таких же, как я, пионеров, оказалось достаточно много в “Ракете”. И в седьмом: хотя там, кажется, почти все пионерами были, перешедшими в четвертый класс. Как-то так распределили путевки в ту смену, что именно четвероклассников оказалось больше, чем могли в шестой отряд записать. Еще более обидным для меня оказалось, что ровесница-родственница, ради сближения с которой, я, может, и ехала в лагерь на этот раз, попала в шестой отряд.

Родственницу звали Иринкой. Наши мамы сдружились когда-то, работая на заводе, а потом выяснилось, что они сестры — двоюродные или троюродные (уже не помню, а спросить уже, наверное, не у кого, хотя это не так важно, в принципе). Иринка была очень красивой девочкой: глаза зеленые, волосы вьющиеся, золотистые. Веселушка, спортсменка, отличница — в общем, полный набор, который делал ее популярнейшей личностью среди ровесниц, а также ровесников — и не только: мальчики более зрелого возраста глядели на нее с интересом, должно быть, уже не совсем платоническим. Из этого следовало, что рейтинг ее приближенных повышался автоматически. Я на то и рассчитывала, окажись мы в одном отряде — нас безусловно приняли бы за одну клику: мы с нею, как-никак, сестры скольки-то-юродные. Почему при распределении в отряды я оказалась в “салажьем” восьмом снова, а она в “престижном” шестом, — непонятно. Но следить за ней, за всем их отрядом, за их классной вожатой, за тем, как им всем было там здорово и интересно, из противоположного павильона, было просто невыносимо.

Вожатые и воспитатели менялись в “Гагарине” каждый год. Соответственно, и в “Ракете” работали другие две тетки — не хуже прежних, но и не лучше, скорей всего — никакие, раз имен и тех не могу вспомнить. Для шествий строем в столовую ко мне поставили в пару ребенка, по внешнему виду которого было чересчур очевидно: если подружимся, то, прощай, “рейтинг”, — никакой “популярности” мне тут не светит. Ребенок был женского пола и октябренком, но крупным для своего возраста, с проблемой излишнего веса, звали Олей. И, конечно, мы подружились, как в любом коллективе могут сойтись ущемленные личности.

Спросите, в чем моя ущемленность, я ж не страдала излишним весом, скорее наоборот? Отвечу: в том, что я снова попала в “Ракету”, словно не доросла до шестого отряда. А также в моей зависти к Иринкиной популярности. А еще в моей жуткой стеснительности — катастрофической, низводящей до комплексов. Я казалась себе нескладной, уродливой, глупой (несмотря на даже на то, что учебный год завершила отличницей). Стеснительность так меня сковывала, что и в желанный “кружок русских народных” я не смогла записаться. Ходила вокруг да около, когда они репетировали — в тени деревьев иль на веранде того павильона, где жил их руководитель — пожилой, практически дедушка, с отполированной лысиной. Каждое утро он выносил инструменты — гитары и балалайки, любовно раскладывал их на стульчиках для юных музыкантов, те приходили чуть позже, как правило, после завтрака и после полдника; кто-то в кружок записался в первый же день лагерной смены, кто-то быстро бросал, приходили другие кружковцы, каждый день инструмент в свои руки брал кто-то впервые. Лысый дедушка принимал почти всех, предварительно слух проверив. А я приходила туда почти ежедневно, слушала, критиковала про себя каждого, кто не способен был взять два простейших аккорда, но не говорила ни слова — ни кружковцам, ни руководителю, и уходила, фрустрируя. Лысый дед поглядывал снисходительно на меня, без всякого интереса, как смотрят на дурочек, от которых вреда никакого, дескать, пусть себе любопытствуют, и он, конечно, не подозревал, какие возможности крылись во мне для его музыкального коллектива.

Я “расковывалась” немного только в узком кругу отрядных приятелей, ближе к вечеру, когда намечались танцы. В столовой мы ужинали за столиками на четверых, ели ложками (или вилками) алюминиевыми из алюминиевых же тарелок рисовую запеканку или макароны по-флотски или пюре с минтаем или гречку с котлеткой — ужин был кстати, единственным за день приемом пищи, когда у меня аппетит просыпался — порой даже зверский. Мы садились за столики — кто какие занять успевал в отсеках, закрепленных за каждым отрядом, и со мною в тот раз оказались: Оля, Марина (симпатичная рыжая девочка, которая нравилась всем), и в последний момент подсадила к нам воспиталка Юру — отрядного хулигана. Тот был парнем высоким, крепким и чрезвычайно вредным: если в какой-то конкретный момент не имел возможности вредничать, он все равно находил ее быстро. И на сей раз узрел Юра свой шанс — испортить аппетит трем девчонкам. И давай выкобениваться: то язык свой высовывал, притворяясь, что его вот-вот вырвет прямо в тарелку, то в носу ковырял, то пытался пердеть и, конечно же, не исполнял все свои номера молча: каких только фраз ни придумывал, чтобы мы перестали есть. На Олю с Мариной успешно воздействовал: скоро они отложили ложки и едва не плакали, а на меня нашел “стих” — одно из тех “раскованных” состояний, почти игривых, когда за словом в карман не лезла. Все фразы отскакивали от меня искрометно и, очевидно, смешили девчонок: их неприязнь к Юре боролась со смехом, что придавало мне дополнительный стимул — я все больше входила в азарт победить хулигана в нашем с ним поединке и, если не заполучить уважение популярной Марины, то хотя бы защитить бедную Олю.

Юра уже истощил весь арсенал своих средств и почти сдавался, когда выкинул главный козырь — словечко, в отряде у нас запрещенное: педагоги приравнивали его к матерному:

— Говно! Ты ведь говно ешь! — он ко мне одной обращался, потому что другие две девки никак не могли решить: кто победил и стоит им доесть в общем-то вкусный ужин. И повторил, чтоб уж добить наверняка: — Да! Говно!

И тут я парировала:

— А может, я говноед, откуда ты знаешь?

Марина и Оля прыснули — и тут же взялись за ложки. Я победила.

Но не совсем. Юра ничуть не счел себя побежденным, наоборот: злобно расхохотался и в радостном возбуждении захлопал себя по ляжкам. Он уже знал, что этим словом, мною же только что изобретенным, будет меня обзывать до конца смены. Чтоб еще зычнее выходило, Юра додумался до производного женского рода и, бывало, орал на весь лагерь: “Говноедка! Э-ээй, го-вно-е-еееедка!”

День или два я его игнорировала: дурак и дурак ведь, какой спрос с такого. Затем делала вид, что меня это не задевает, наоборот, веселит, а мне собой-то такие обидные прозвища, как об стенку горох. Когда к Юриным позывным в мой адрес присоединились другие мальчишки, я стала злиться, искать защиты у приятельниц, у вожатой, у воспитательницы. Но ни от кого ее не получила. Марина хихикала: “Ты ж сама так себя назвала, че теперь от него хочешь?” Вожатая вроде принимала мои слова обиды на Юру к сведению, обещала с ним “поговорить”, но понятия не имею, состоялся ль у них разговор на эту тему, если да — чем закончился: в любом случае, на Юру это не оказало эффекта. Воспиталка, чей сын кстати учился со мной в одном классе муз-школы, и которому руководитель “русских народных” аж доверял мандолину, и слова ведь не замолвила, чтобы лысый дед принял в кружок и меня, — за историей “говноедки” лишь наблюдала, кажется, с юмором. На ее лице я читала порой: “Приняла вызов? Так не будь тряпкой, сама и выкручивайся. А мы тут посмотрим, понаблюдаем, чем дело закончится, посмеемся”. Может, она и права была, если своим отношением пыталась во мне, десятилетней, воспитать волю, смелость, ответственность и самостоятельность. Но мне тупо хотелось взрослой защиты от вредного мальчика Юры. Или бы хоть пожалел кто-нибудь более сильный. Но жалела меня одна Оля.

По дому я скучала всю смену, а после случая с Юрой затосковала сильнее и опять стала просыпаться средь ночи на мокрой от слез подушке. Но маме, навещавшей меня, как и прежде, по выходным, ничего не говорила. Пусть она думала бы, что не зря ею деньги уплачены за мой чудный отдых.




(Фото из интернета, меня тут нет. И лагерь другой, наверняка, даже “не в нашем раёне”. Но атмосфера, обстановка, посуда, позы детей и воспитательницы с кастрюлей: “Кому добавки?” — все один к одному… Я искала — ну очень похожее фото, которое оказалось почему-то не в семейном альбоме, а у кого-то из наших родственников — там я девяти- или десятилетняя в том самом “Гагарине” за таким же в точности квадратным столиком с тремя другими детьми… И стол именно так сервирован, как на этом фото, только в “Гагарине” вместо стаканов были кружки эмалированные. И я там трогательная такая на том фото, снимали сбоку: мой профиль курносенький, козырек панамки надвинут почти на глаза, в руке зажала горбушку жестом, который всегда вызывал смех у моей бабушки, да и у мамы: никто в их родне кусков хлеба так не держал, лишь отец мой — “хреновый интеллигент”: его жест за себя сам говорил, что “вся его интеллигентность — гнилая”. Им — маме и бабушке очень странным казалось, что я переняла его жест, которому папенька не учил меня, точно, но генетическая память сработала каким-то причудливым образом. Помню, что мама все равно умилилась, когда обнаружила ту фотографию в чьем-то альбоме много лет спустя, она так уж любила меня, маленькую, что поцеловала на фотке мой профиль, сказала: “Никто так не любил отдыхать в лагерях, как ты любила”.)

Вот-таки так, мамочка...


Читать дальше
Tags: bird by bird, СССР, мемуары, мои лагеря
Subscribe
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments