ilfasidoroff (ilfasidoroff) wrote,
ilfasidoroff
ilfasidoroff

Про Любовь, конец света и... про Людмилу. И про меня.





Ее тело сейчас станет пеплом. Песчинки взлетят к облакам через трубу крематория, закружатся, рассеются с дымом, развеются ветром и будут витать среди нас… Она не хотела, чтобы ее хоронили. Она хотела летать.

А вот я не лечу никуда. Даже в Москву не полетела. Не явилась на церемонию, что проходит в эти минуты в тысячах миль от меня... Нет, расстояние — не преграда, просто мне… просто мне сил не хватило бы поцеловать холодные руки и лоб. Но, слава Богу, хватает пока еще мужества, чтобы рассказать вам про Людмилу. А также про любовь, конец света и … про себя глупости всякие.

Возможно, кому-то из вас казались чересчур странными наши с ней отношения в сети: и недомолвки, которые кто-то, пожалуй, домысливал как-то иначе, и откровенные чаты в ЖЖ, и неприкрытые чувства — лишь могли вызвать толки. Но не для того вовсе, чтобы развеять странные домыслы, я пишу сейчас эти слова. Я хочу рассказать о нас правду. И того же, я думаю, хочет она. В общем, вступления достаточно. Слушайте нашу историю.

***

А мы и знакомы-то оказались всего двадцать три месяца. Вот пост , на который я послала ей первый свой комментарий. Забавно — как совершенно иными тонами окрашиваются любые слова, даже как будто случайные… Чего стоит хотя бы фраза «Покойник пришел, но ничего нам не сказал — мы все видели, что он стоит в углу и смотрит». Людмила ответила шуткой на мой комментарий, а вот взаимностью на добавление во френды — не сразу. Одиннадцать дней решала — стоит-не стоит меня в свою ленту включать. А может, и не решала, просто не думала даже. Я пришла в ее блог без лишних церемоний, не снимая сапог, можно сказать, как только мы с нею пересеклись в комментариях в журнале emmanuelle_cunt (вот уж кого я никогда ни за что не удалю из своих френдов, буду за встречу с prostomimoshla до конца дней своих благодарна Эмме).

Таки зафрендила, наконец. И что вы думаете, стали мы тут же подружками-не-разлей-вода, чатиться беспрерывно, хохотать, перемигиваться? Фигушки. Людмила не из числа тех, кто позволяет себе тут же пить на брудершафт виртуально и болтать с новым френдом, и болтать, и болтать… как бы мне того ни хотелось. По двадцать раз за день меня тянуло в журнал prostomimoshla, что и неудивительно: вы пойдите-ка, почитайте, что она там весной 2007-го писала, сами будете возвращаться — и не раз, и не два. Вас там тоже зацепит, наверняка. Ну а я-то еще в ней искала отдушину. Каждый день я тогда строила храбрую мину, а по ночам горько плакала в одиночестве: муж уехал надолго в Россию, чтобы маму свою поддержать после смерти отца, а у меня там сестра младшая умирала от рака. А я только зарывалась в подушку, как страус в песок головой, всё ждала, ждала плохого известия, думала, буду не в силах еще одну смерть лицезреть среди близких: маму тоже ведь рак извел пять лет назад, она у меня на руках и скончалась.

А потом я собрала-таки всю свою храбрость в небольшую дорожную сумку (спасибо Люське-подруге детства за стучанье перстом по трусливому лбу моему) и написала «до свидания» френдам, потому как в «медвежьем углу», куда я отправлялась, интернет был почти недоступен. Из ЖЖ я ушла на полтора месяца. Людмила, скорей всего, даже внимания не обратила.

Когда Веры (моей младшей сестры) не стало, я начала смерть изучать. Досконально. Мне вдруг приспичило не столько понять, что с ними там происходит, сколько самой «подготовиться к выходу»: дальше жить не хотелось, я честно скажу. Фигли они все меня покинули-то? Саша-друг детства, бабушка, отчим, мама, Вера… Всё, что, мне соболезнуя, люди с опытом рекомендовали о смерти читать — я прочла. И даже законспектировала. (Так что, ребята, если решите вдруг утешать меня тем, что, мол, есть жизнь после смерти — вряд ли новое что-нибудь сообщите: я про это столько знаю всего, что (надеюсь) вам и не снилось.)

Я в ту пору на смерти зациклилась. Удивляюсь, как меня не расфрендили все. Читали мой блог, небось, тоже «зацикленные», ну или те, кому нечем было заняться. Не, ну вряд ли вы будете докучные рассуждения о жизни загробной читать, если у вас, скажем, «план горит» на работе, или вы строите дачу, своими руками кладя кирпичи и цемент, или вам надо ехать в детсад за своим четырехлеткой, а потом в магазин, ужин готовить, камин разжигать, искать мужнины тапочки, выгуливать лабрадора, а уж только потом френдленту листать. В общем, мало кому тогда захотелось читать конспекты про жизнь после смерти, к чему это людям нормальным-то... Скорее из жалости, чем ради интереса, Людмила (одна из немногих) одобрила: «Пишите, интересно. Буду читать». И ведь не только читала — она комментировать вдруг начала! Такое в моем ЖЖ вообще раньше редко бывало. А Людмила еще и призналась (в комментариях не к моим текстам, правда, а в другом чьем-то блоге, где мы с ней пересеклись в очередной раз), что хотела бы, чтоб ее после смерти кремировали. И развеяли прах над Москвой. Чтоб витать ей потом среди москвичей. «Какое совпадение! — я, можно сказать, обрадовалась. — Всех моих родных закопали. А вот я тоже хочу, чтобы меня сожгли и развеяли прах. Только не над Москвой. Я, Людмила Вадимовна, Англию очень люблю».

Терпеть не могла она, кстати, когда обращались по имени-отчеству к ней. До меня только это не сразу дошло, слишком велико было уважение. И еще она не любила, когда ее называли Людой. Впрочем, когда-то к ней именно так обращались многие, но потом в город немцы пришли коллеги с российско-немецкого предприятия сказали, что «Люда» похожа звучанием на “Luder” — и свое краткое имя ей, само собой, разонравилось. Я же стала звать ее «ПМШ». Ну а что, прикольно же...

Иногда до полночи я писала конспекты про смерть, спать ложилась, собою довольная — ах, умно изложила, ПМШ утром прочтет и оценит. Муж, просыпавшийся, как всегда, раньше меня, шел в соседнюю комнату, садился за комп, открывал ЖЖ, громко хвалил мою писанину, чтобы я слышала через стенку:

— Неплохой у тебя пост про Серебристый Шнур, слышишь? Только по Библии...

— А прокомментировал там кто-нибудь? — перебивала я сонным голосом.

— Простомимошла-ааа!

Меня мигом сдувало с постели.

Я читала её комментарий. А потом какой-нибудь свежий пост, ею написанный. И умилялась. И улыбалась. И никогда не напрягалась, думая, чего б умного написать ей в ответ. Чтобы ей, такой умной, понравилось. Я писала, что придёт в голову. А ей и нравилось. И она умилялась. И она улыбалась там мне, я это чувствовала.

«Вот мой человек... — думала я каждый раз, когда в ее текстах, будто нарочно, всплывали мои мысли или даже ответы на них. — Откуда она меня знает так близко? Возможно, мы были знакомы еще в прежней жизни?» Вечерами я возвращалась с работы, думая о ПМШ, и на душе становилось светло, несмотря на осень, дождь, холод... Один раз в темноте провалилась ногой в дорогой туфле в лужу, залилась легким смехом. «Мне нужно снова начать петь», — сказала себе. В девять вечера на пути от станции до дому почти не встречалось попутчиков или прохожих, темно и тихо вокруг, можно было петь в голос: «Ты помнишь наши прежние свида-ааанья? »

А потом — я попросила её ICQ. И мы вступили в разговор, как две давние, но очень вежливые знакомые. Начали аж по-английски, но не из вежливости — в ICQ с транслитерацией был непорядок: то, что Людмила по-русски печатала, приходило мне в вопросительных знаках. Впрочем, это проблемы не создало: Людмила владела английским прекрасно. Фигню с транслитерацией мы устранили потом и перешли на русский.

— Так вы программист? Давайте напишем компьютерную программу! — предложила мне ПМШ, фантазерка неутомимая.

— Э-эээ... — озаботилась я, вспомнив о производственных релизах и 12-часовом рабочем дне, когда кроме функций для финансовых дериватов особо-то ничего не попишешь.

— Да ладно, не парьтесь! — сказала она с легкостью, — меня программисты вообще мало понимают.

—…э, не-еет! Я пойму! — я вцепилась в шанс. — Давайте, рассказывайте про Вашу программу! И можно меня при этом на ты?

— Давай на ты перейдем тогда, — ответила Людмила без колебаний. — Мы с тобой теперь бизнес-партнёрки, раз будем программу вместе писать.

Когда на следующий день я нечаянно забыла, что мы на ты перешли, она даже обиделась.

И я стала петь. Я выставляла ей напоказ свои забытые и, казалось, уже давно похороненные таланты.


И мы стали писать программу. Она присылала мне «контент», который я вечерами выкладывала в «прототип» очень-очень-очень интересной программы, но писать ее мне не хотелось ужасно — я лишь использовала этот процесс как «экскьюз» сказать “hello” ПМШ каждый раз, когда появлялся в аське ее зеленый цветочек. И... может, вызвать ее на еще один интереснейший разговор. Мне это часто удавалось.

Программа, что мы составляли (она активно, я вяло), предназначалась в подспорье сказочникам. ПМШ и сама часто сказки писала. Порой мне казалось, что они про меня . Хотя с какой стати было ей про меня сочинять — своих хватало сюжетов, если не считать одной Сказки про Фею. Как-то раз я спросила ее:

— А сколько в твоих сказках на самом деле про Людмилу Загладину/Бирюкову?

Ну, а всё наверно… — ответила ПМШ. — Раз они порождаются моею головою, при том я их не контролирую, тут два варианта — или они откуда-то лезут ко мне извне, или это мое подсознание выдает такие образы. Ну, то есть это как сны... Используем бритву Оккама, все мои сказки — про меня. Даже когда они про тебя.

Про меня! У меня аж дыханье перехватило от радости.

Мы продолжили разговор (цитирую по источнику — все ICQ записи сохранены):

Ludmilla ‎(18:30): теперь знаю, какую про тебя сказку напишу... То есть, все равно не знаю, кто ты, но про что сказка — знаю. Не скажу, потому что не смогу, но напишу точно...

ilfa ‎(18:31): чудо ты :-) не в перьях

Ludmilla ‎(18:31): Перья я еще как-нибудь отращу...

ilfa ‎(18:32): но если хочешь узнать, что я такое — так узнай

Ludmilla ‎(18:32): Ну, это во сне само узнается....

ilfa ‎(18:32): теперь ты меня интригуешь...

Ludmilla ‎(18:33): А я и сама себя интригую:) Мне самой интересно:)

ilfa ‎(18:33): если хочешь без снов — то I am at your service, madam...

Ludmilla ‎(18:33): Нет, хочу во сне. Пусть интуиция работает, иначе зачем она?

ilfa ‎(18:33): я тебе снюсь?

Ludmilla ‎(18:34): Сегодня будешь:-)

На следующий день она рассказала про сон в очередной сказке. В ответ мне хотелось написать в комментарии крупными буквами: «Людмила, я Вас люблю» (мы еще не афишировали перехода на ты перед ЖЖ-стами). А написала про посох и шляпу... Я вечно стеснялась выражать свои чувства открыто.

Программу для сказочников мы забросили. На нее не хватало времени: нам столько всего друг другу сказать стало необходимо… Зато я всегда находила время, чтобы петь для нее. А она —чтобы сочинять сказку «Про Любовь, Конец Света и Глупости Всякие». О Магии и Здравом Смысле. О двух героинях, которые должны будут спасти мир и умереть в один день. Людмила окрестила одну из них Танькой, наделила ее низким голосом и «чеширской» улыбкой, обула в красные башмаки, наподобие тех, что увидела на одной из моих фотографий, и заставила петь.




И знаете, что дальше произошло? В канун европейского Рождества я прилетела в Москву. В Домодедово меня ждала женщина, которой в тот день исполнилось пятьдесят четыре, недавно отметившая тридцатилетие совместной жизни с мужем, мать двоих взрослых детей и хозяйка трех домашних животных. Со мной она ни разу не виделась прежде, но так сильно радовалась и волновалась, ожидая моего появления, словно встречала кровного близнеца после долгой разлуки. В толпе прибывших она искала чеширскую улыбку и красные башмаки. Я прибыла в коричневых сапогах и белой тунике. Не помню, улыбалась ли я, ибо сама испытывала нервозность и радость одновременно.

Позднее она призналась, что это был самый счастливый момент в ее жизни. Но тогда она лишь тихо улыбалась и держалась на расстоянии. Я соблюла «западные формальности» и прикоснулась к ее щеке приветственным поцелуем. Мое сознание и всё тело пронзило одно счастливое чувство: «Я пришла домой...»

По дороге из аэропорта я тем не менее уговорила Людмилу не признаваться ЖЖ-стам, что ее желанная гостья — некто Ilfasidoroff, известная не многим. Самой теперь стыдно. У нее-то никогда не было проблемы в назывании лопаты «Лопатой». И задвижек на эмоции практически не существовало вообще.

Мы прекрасно отпраздновали её день рождения, европейское Рождество и Новый год. Будучи теперь уже не ПМШ и Ильфой, а развиртуализированными Людмилой и Танькой — рядом друг с другом мы ощущали себя превосходно. Гуляли по Москве, ходили в кино, пили и ели в ресторанах, но чаще просто сидели на кухне и разговаривали. Или молчали. Я вообще молчать люблю, а с ней это так легко... Лишь бы рядом, лишь бы молча можно было коснуться ее руки... Полное счастье всегда краткосрочно. Спустя несколько дней, мы прощались в Домодедово, было так больно обеим, словно кожу сдирали с себя. Я прошла паспортный контроль, в последний раз оглянулась. Сердце заныло, глядя на отдаленную фигурку Людмилы, обычно такую прямую и гордую, а тут — словно сгорбленную от печали. Сердце ныло и ныло, и садясь в самолет, я дала себе обещание снова увидеться с Людмилой. И как можно раньше.

Вновь мы увиделись в марте. Я летела сломя голову — и кстати не для того лишь, чтобы поддержать Людмилу морально в связи с болезнью Мишки-Большого — она с этим отлично справлялась сама. Я прибыла вторично в Москву из эгоистических побуждений — мне Людмила нужна была. Как вода и воздух, простите за пафос, но иных сравнений не могу и придумать.

Девятого марта мы весело напились втроём вместе с Шерри (есть документальные свидетельства). Десятого марта ушел насовсем Мишка-Большой, Царствие ему Небесное. Про эту смерть Людмила потом очень много писала в ЖЖ, ну а в том, что кто-то там интерпретировал их отношения иначе, она не виновата.

Мы еле дождались лета. Восьмого июля я встречала ее в Хитроу. И прожили мы с ней на Букингемщине редкой и дружной парочкой на зависть целой деревне ровно два месяца. Людмилка сбросила пять кило (в дополнение к тринадцати, что скинула на спец-диете весной) — каждый день она бегала, как настоящий атлет, по четыре километра. Километр до станции — проводить меня на работу, километр со станции домой, километр до станции — меня встретить с работы, километр со станции весело — под ручку со мной. Пять дней в неделю. А еще она здесь продолжала писать сказку про «Любовь и Конец Света», рисовала гербы, солила огурцы, жарила мясо, сажала траву на моем газоне, поливала цветы водой из ручья…

Мне больно видеть сейчас на этот ручей!

В выходные мы гоняли на машине за солнцем, обедали в кантри-пабах, фотографировали голых баб в небе облака. Те фотографии она потом превращала в удивительные картины, помогала мне вешать их на стены. В каждой из комнат ее картины висят, ни одной стены нет, от них свободной.

Мне больно сейчас смотреть на эти картины!

Она шила мне огромного петуха из цветных полотенец, мягкого — с ним было так хорошо обниматься...

Мне больно сейчас трогать этого петуха!

Она ворчала на мою кошку Тибу, исподтишка кормила ее больше положенной нормы. Когда я была на работе, Тиба приходила к ней на колени, как сегодня пытается прийти ко мне.

Мне больно сейчас гладить Тибу!

Она любила наши черити-шопы, часто покупала там старинные штучки из меди, дарила мне. Весь дом уставлен медными штучками, которых не было тут до ее приезда сюда. Я налила коньяку в медную рюмку, поставила с теми вещицами рядом, на полку... Она любила коньяк, любила черити-шопы, любила вещицы из меди... Но смотреть на них — больно, больно, больно мне!!
………..

Как супер-динама, проделав за день тысячу дел, она успевала общаться со мной. Беспрестанно. У нас свой канал был для этого в интернете. А когда я садилась вечером в поезд, то отправляла ей эсэмэску: «Села на 18.33» Она всегда ждала меня на станции.

У нее появилась мечта. Чтобы осуществить ее, мы разработали план совместной работы. В сентябре Людмила вернулась в Москву, и мы интенсивно взялись за работу. Это не отменяло нашей прежней рутины, в том числе, эсэмэсок, без которых ни один день не начался бы: «С добрым утром!» Приходя в офис, я первым делом открывала наш интернет-канал, и мы продолжали общение в течение всего дня. Возвращаясь домой по вечерам, я первым делом включала аську. Последнее Рождество я опять-таки провела в Москве.

Не обходилось у нас с ней и без смешных разногласий или каких-нибудь «минимальных непониманий». Я — вечный псих, боялась финансового кризиса, а она — моя надежда и моральная опора, говорила мне: «Танька, кризис — это же здорово, нам с тобой это и нужно!» Но притом она каждый обижалась, когда на вопрос, прилечу ли к ней этой весной, я отвечала: «Прости, не смогу…» И вяло, болезненно оправдывалась, что, мол, нам нынче придется потуже затянуть пояса, что пока, мол, не до полетов... Я всегда хандрила больше, чем она, по разным причинам, но мы обе женщины, в конце концов, куда ж нам без этого. Иногда и ее хандра захлестывала, тогда у нее возникали сомнения в заветной мечте.

Не верьте, что у Людмилы была депрессия, каким бы страшным ни показался вам ее последний пост. Обычная, временно захлестнувшая хандра. В пятницу тринадцатого она ходила гулять — может, компания поспособствовала, может, погода, или шашлык с мадерой не так на желудок легли... А я в театре была и своевременно не послала ей «спокойной ночи» по СМС. Она даже в чужих ЖЖ вдруг ругать меня вздумала, чего ранее с ней не случалось вообще. В субботу сидели мы рядышком (география, расстояние в счет) — каждая у своего монитора, вместе работали на нашем сайте, но молча и настороженно. Дулись. Она на меня, я на нее. В два часа дня она устала работать, сказала, что отправляется в магазин. «Ага», — ответила я — без лишних эмоций, мол, пошла и пошла. Через час-полтора она не вернулась. «Как ты там?» — спросила я по СМС ненавязчиво. Людмила впечатала: «Ochen bolit golova». «Прими таблетку и полежи», — предложила я. Она ответила: «Leju».

Я еще раз спросила, уже волнуясь: «Как ты там?» — спустя два часа. Она не ответила. Но через пять минут на моем мобильном высветился знакомый номер. Звонила Лида.

Наша храбрая девочка вызвала скорую и нашла «мужиков», чтобы те помогли транспортировать ее маму — бессознательную, на носилках, из квартиры на шестом этаже. Вряд ли Лида сама в ту ночь спала после того, как сообщила мне, что Людмилу доставили в реанимацию 20-й больницы. Я не спала. Утром подтвердили диагноз. Инсульт.

Целый день я молилась. Как же так? Ведь я уже потеряла двоих самых близких — и так недавно совсем… Сквозь молитву мне хотелось кричать : «Не умирай. Не умирай, ну пожалуйста… Ну хоть ты докажи, что не лузер я, сколько раз можно мне самых любимых терять? Да и мы с тобой еще мир не спасли, как в твоей сказке про «Конец Света» двум героиням положено. И спасти его шанс у нас есть, даже если твой приступ оставит последствия. Буду гулять тебя выводить, пусть хоть даже в инвалидной коляске, буду учить говорить… И тебе не придется по клавиатуре стучать, ведь я рядом буду… Может, спасение мира есть в том, чтобы спасти тебя от беспомощности? Или чтобы мою душу спасти ради тебя? Но когда уж спасем этот мир, нам с тобой можно будет спокойно умереть в один день...»

К вечеру Лида подтвердила дважды, что состояние ее мамы «стабильное». Так врачи говорили ей. Первая эсэмэска, что я получила вчера утром, была самой страшной за всю мою жизнь: «Мама умерла».

Два дня у меня не было слез. Один только холод внутри. Мне казалось, что это не она — это я умерла. То я тупо глядела в одну точку, раскачиваясь на стуле, словно китайский болванчик, то выходила в поле поорать, пока меня не прогоняли нервные фермеры: оказывается, я забредала в чьи-то частные владения. Слезы, если и появлялись, то скупо и стыдливо, оставляя после себя еще больший холод, несмотря на солнце, март и зацветшие сакуры. Меня тащили, словно утопленницу из колодца: муж, Людмилины дети, мои подруги, племянники… Спасибо вам всем, особенно Ёре за попытку отвлечь меня трепом по аське на целую ночь и моей маленькой Джессике за выбор меня свой крёстной мамой. Но только сейчас мое время — скорбеть, так что вы не тащите меня в этот мир силой, я хочу быть там — с ней.

Людмила никогда не стеснялась обнажать своих чувств. Я же на свои всегда ставила задвижку. Но задвижки слетели разом у всех, едва только пришло в этот дом известие о ее смерти. Здесь даже мой муж сейчас ходит среди ее картин — и плачет. По-настоящему, из глаз текут слезы.

И я плачу. Нет, не просто плачу — я рыдаю в голос, заливаю слезами клавиатуру, впечатывая в-о-т э-т-и б-у-к-в-ы. Людмилка часто при мне плакала самыми что-ни-на-есть настоящими слезами. И потому что это наконец происходит со мной тоже, я знаю, что она сейчас здесь. И уже не оставит меня.

И знаете, что еще вам скажу... мир мы с ней не спасли пока... но желание-то ее заветное ведь сбылось...
Tags: Людмила, личное
Subscribe
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 55 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →